рассказы... ничего неличного

Я сижу в животе своей мамы уже несколько лет. И готов находиться здесь еще сколько угодно. В день, когда я увижу свет, произойдет трагедия. Светопреставление для одного человека. Это единственное, зачем я нужен.
Это странно звучит, ведь каждому хочется чувствовать, что он нужен, что он делает какое-то важное дело. Мое дело действительно важное, но делать его не хочу. Сделаю раз – будет горе.
Моего рождения никто не ждет, и Кое-Кто держит меня, моих братьев и маму взаперти. Думаю, он боится меня. И правильно. С такой-то психикой. Я вам сейчас расскажу.
Этот Кое-Кто настоящий маньяк, не может справиться со своими проблемами. Он постоянно думает о кредитах и жене, которую он маниакально любит и которой он осточертел уже много лет назад. Они мучают друг друга. Но мучения каждый переносит по-своему. Она изменяет мужу, убегает из дома при первой возможности, и при этом постоянно улыбается ему, печет пироги, проводит рукой по волосам по утрам и часто спрашивает, любит ли он ее.
Люблю, отвечает он. И пьет каждый раз водку, когда жена пропадает. Любящее сердце не обманешь. Пусть оно и глупое, истеричное. Эй ты, истеричка, говорит Кое-Кто сердцу. А оно стучит, стучит, и кажется, что аритмично. Начиная с головы, по телу разливается тяжелый холод. Мир замкнулся, и кровь циркулирует по какому-то неведомому малому кругу. Клетки на отшибе покорно мрут. А что они могут сделать? Ничего, просто Кое-Кто сужает мир.
Кое-Кто за дверью звенит ключами и долго пытается попасть в скважину. Опять напился. И снова жены дома нет. Когда это кончится?
Кое-Кто сегодня даже не снимает ботинки. Он проходит в комнату, мягко ступает по ковру и садиться в крутящееся кресло перед столом. Отодвигает ноутбук.
Что-то сегодня не так. Всем не родившимся телом чувствую. Кое-Кто снимает очки и трет глаза, а затем и все лицо. Его тяжелое дыхание начинает биться в конвульсиях. Он беззвучно рыдает.
Я прошу Кое-Кого остановиться. Не пить водку, расстаться с женой, начать жить заново. А что делать с кредитами, спрашивает он. Я пожимаю несуществующими плечами, выплачивать, а что еще остается честному человеку.
Жаждать твоего рождения, отвечает он.
Я не хочу, а Кое-Кто ничего не желает слышать об этом. Он слишком жалеет себя, он смертельно одинок. Помоги себе сам, парень.
Кое-Кто открыл верхний ящик стола, долго там копался, пока не вытащил маленький ключик. Он открыл им маленький металлический сейф, который стоял между стеной и столом и был прикрыт от посторонних глаз шторой. Кое-Кто сунул руку в сейф.
Мудило, убери от моей мамы руки. Иди, покричи в подушку, придурок, дыши глубже, пусти кровь по полному циклу.
Кажется, он услышал меня. Откидывается в кресле. Так-то лучше. Иди, поспи. И, слушай, завтра же полезай в Интернет, поищи там курсы какие-нибудь для того, чтобы твой мир циркулировал по всему телу, избавься от комплексов. Потому что в следующий раз, чувствую, будешь решительнее.
О, черт, он снова лезет сюда. Что ты делаешь? Я умоляю тебя, послушай, я понимаю, что твоя колокольня сильно покосилась, и вместо того, чтобы смотреть далеко вокруг, ты сейчас видишь только какую-то глубокую лужу. Что? Конечно, постоянно глядеть на нее – повеситься можно. Но колокольню еще можно выправить, я знаю, есть хорошие мастера. Да, я могу пойти хоть в жопу, хоть куда. Но от этого тебе лучше не будет, поверь мне на слово.
Вот, посиди, расслабь мышцы. Хорошо, я закрою рот, но и ты сделай одолжение – закрой сейф.
Кое-Кто долго отстраненно смотрел в темное окно. Затем резко наклонился и достал из сейфа пистолет. Он быстро извлек из него магазин, полный грязно-зелеными патронами, открыл форточку и что есть силы швырнул магазин на улицу. Через пару секунд снаружи что-то брякнуло.
Какая холодная трава, подумал верхний патрон в магазине. Как хорошо, что я не родился.
Тяжелый холод покинул тело Кое-Кого. Помимо лужи, с колокольни можно было увидеть краешек деревянных мостков, а кровь начала циркулировать по полному циклу.

@ 12:19 | Комментарии (12)

Лишь один мой друг уехал в большой город, потому что по-другому не мог. Он гомосексуалист и в нашем небольшом городке не смог бы найти себе пару. Дело в том, что ему нравятся полноватые мужчины в возрасте. Остальные друзья и знакомые ломанули в Санкт-Петербург и Москву в надежде, что огромные возможности и статная архитектура помогут обрести себя.
Никто из них, насколько я знаю, не стал счастливее. Никто не сделал ничего выдающегося. Впереди еще много времени. И я искренне желаю им только добра, в отличие от нашего города. Он давил на них серостью. С этим я согласен. Не хватает ему изыска. Однако и здесь можно найти настоящий изюм. Изюм, который можно любить. Я имею в виду места.
Например, архитектурные памятники. Вернее, не сами по себе памятники. Недавно около одного сувенирного магазина в центре города появились два металлических льва. Они выглядят нелепо. Но для кого-то они, наверное, много значат. У кого-то связаны с ними воспоминания. Может, этой весной возле них признавался в любви черноусый выпускник. Кто знает...
С местами тяжело расставаться. Я не знаю, как это сделали мои друзья и знакомые. Возможно, им это далось легко, и они не переживали. Возможно, это я такой сентиментальный. А вот с чем мне было бы тяжело расставаться, если бы я уезжал из города.
Атлантиды
Этих мест больше нет. Их расплывчатые образы ревниво охраняет только память. Маленький сквер, вместо которого сейчас стоит торговый центр, не живет давно. Когда-то возле него были скамейки, а за ними – деревья, возле которых фотографировались пары и дети.
На той фотографии я стою на золотом браслете. Я, моя бывшая девушка, а под ногой – золотой браслет. Очень забавно! Я увидел его, когда мы шли впереди фотографа. И остановился. Так я выбрал место для фото. Сама карточка сейчас куда-то подевалась. Потерялся и браслет. А чего жалеть, как нашелся, так и потерялся.
Перед тем, как снести скверик, было много дебатов. Жители близлежащих домов были против. Был против и я. Но как я мог это аргументировать?
Молочного ларька возле моего бывшего дома тоже нет. По какой причине его снесли, не знаю. На его месте сейчас нет ничего. Лишь в двух местах торчат прогнившие доски. А ведь когда-то я покупал в ларьке сметану и молоко. Шел после учебы или футбола и покупал. По ценам, которые кажутся сейчас смешными. Вообще тогда на сто рублей можно было устроить настоящий праздник живота.
Кафешка
Он находится в том самом торговом центре, который построили на месте маленького скверика. Такова воля судьбы. Ничего не поделаешь, новые места накладываются на старые.
В кафешку лучше всего заходить поздно вечером в будний день. Мало народу и есть аура для душевных разговоров. Я часто заходил сюда с другом, который уехал в Санкт-Петербург, потому что по-другому не мог. Мы ели блины с грудинкой в сливочном соусе и много говорили на самые разные темы.
А однажды к нам обратилась веселенькая девушка. Она хотела, чтобы мы составили ей компанию. Нужно было видеть выражение ее лица, когда мы ответили ей, что у нас свои разговоры. Она пожелала нам всего самого наилучшего и поджала губы.
Самолеты
На окраине города есть место, где можно увидеть, как садятся и взлетают самолеты. То есть не просто увидеть, почувствовать. Огромные махины пролетают прямо над головой. Это вызывает страх и восторг.
Автосалон Renault
Обслуживание в салоне, прямо скажем, говно. Но осенью перед покупкой машины я любил ходить в этот салон. Идя в солнечную погоду мимо пожелтевших деревьев, я представлял себя за рулем. За окном, допустим, дождь, а я еду в теплой машине, за окном мороз, а мне хорошо. Такое удивительное спокойствие накатывало.
Район
Есть такой загадочный район. Я слышал не одну историю о привидениях, которых видели жильцы в своих квартирах. К примеру, одна моя знакомая снимала в этом районе жилье, но не прожила в нем и недели. На обоях постоянно появлялось кровавое пятно. Как рассказали позже соседи, в квартире когда-то жила девушка с молодцем из Молдавии. В один день пара просто пропала.
Парк за железнодорожным вокзалом
И не парк это вовсе. Стадион. Но похож больше на парк. Лесной массив испещрен асфальтовыми жилками и квадратами. В нем есть даже небольшое стрельбище.
Зимой по стадиону на разные дистанции бегают лыжники, а летом то тут, то там сидят подвыпившие компании, жгут костры и мусорят. А еще летом здесь бегают просто так. Как я. В парке чудно пахнет, нет суеты и много жизни. Она невидимо кипит вокруг тебя, а ты, наоборот, остываешь, освобождаешься от ненужной шелухи, которая прилипла за день, то есть не волнуешься из-за работы, например. Хорошо. Растворяюсь ненадолго, ныряю в ничего.
И вдруг выплываю. Передо мной одна из площадок. Рядом с ней когда-то жгли костер. И на этом месте стоит котелок. Это издалека кажется, котелок. А на самом деле, это нижняя часть старого советского пылесоса. У нас был такой. Он мог вдувать в себя воздух, а мог и выдувать. И тогда им можно было белить потолки.
Темп моего бега не такой, чтобы сгонять жир, я часто перехожу на шаг и много думаю. В один из таких вечеров пришла мысль написать этот рассказ про места.

@ 14:21 | Комментарии (9)

Мы не закончили разговор. А, по сути, никогда и не начинали. Ты не любила, когда мы говорим о наших отношениях. Ты их боялась. Ты хотела пустить все на самотек. Чтобы можно было спать вместе, но утром просыпаться отдельно. Чтобы разговаривать, но не раскрывать душу, не показывать ее изнанку, хотя, по моему мнению, только так можно вытряхнуть накопившуюся пыль, как из пылесборного мешка пылесоса. Ты сама не расстегивала молнию на своей душе, а только чихала от вылетающей из моей души пыли.
Дочихалась.
Послала меня подальше.
И правильно. А как ты еще могла реагировать на мой напор? Как говорится, на любое действие найдется противодействие. На любовь найдется противотанковый еж, колючая проволока и мины.
Кстати, о минах. Я тебе никогда не говорил, но даже если бы сказал, ты не поверила бы. Так вот, ты навсегда самая лучшая девушка в постели! Это аксиома, обсуждению она не подлежит. Ну, а что обсуждать, когда от такого с ума можно сойти! Дело не в физике и механике, тут все лежит не в технических, а гуманитарных плоскостях. Конечно, можно объяснить, почему после секса может кружиться голова: кислород там, все такое... Но я то знаю, что не в кислороде дело. Просто дышать так глубоко можно только с тобой. Задыхаться!
Я видел, что твои глаза светились, когда мы встречались. Ты старалась сдерживать улыбку, и это было очаровательно. Ты забывала в это время о том другом человеке, который причинил тебе столько боли, что ты решила прикрыть лавочку и не строить ни с кем отношения. Если представить меня филателистом, то получалось так, будто каждый вечер я подхожу к магазину, где можно купить редкие и необыкновенно красивые марки, а на двери магазина висит большой замок, даже не замок, а он заколочен досками крест на крест. А свет там горит. Кто-то там сидит, и, возможно, был бы рад меня видеть, поговорить.
Твои глаза светились... И это несмотря на то, что ты искала поводы не видеть меня. Чтобы я не прислонялся к стеклу магазина, где продают марки, не дышал на него, не складывал руки, образуя окошко, чтобы увидеть того, кто прячется там, за дверью.
Тук-тук-тук. Откройте. Тук-тук-тук. Сердце стучит. Открой, любовь моя!
Закрыто.
А мое сердце нетерпеливо. Любить – так любить, а нет – значит увядать. Недаром на дворе была осень. Время увядать.
Ты все решила – по вечерам в магазине свет не горел. Кто-то спустился в подвал.
Да хрен с ними, с марками, если там есть кто-то! Живой человек! Родная душа. Родная душа в подвале от меня спряталась. Нормально, не?
Если да, значит все же время увядать. Сбрасывать листья, склонять голову, ежится от падающего снега. Закрывать свой магазин, спускаться в подвал и там засыпать, свернувшись калачиком – признак одиночества. Интересно, а сколько людей спять калачиком, то есть в позе эмбриона? Сколько таких магазинчиков закрывается? Кризис? Финансовый или любовный?
Ничего не поделаешь, магазинчик закрыт. Ты так решила. Это ответ, это вместо слов, это я не закончил разговор – ты все сказала. Я просто не мог с этим смириться все это время. Я никогда и не смирюсь с этим. Значит, разговор с моей стороны никогда не будет законченным.
Я переворачиваю табличку с надписью «открыто» оборотной стороной, где написано: «закрыто». Понимаю, что это нечестно.
Закрыто на обед. Но ведь и в антикварных магазинах должен быть обеденный перерыв.

@ 11:50 | Комментарии (1)

Наташа насыпала по тарелкам хлопья, залила их молоком и понесла в комнату. Ее брат уже сидел на диване перед маленьким столиком и стучал по нему чайными ложками.
- Да не стучи ты, весь лак собьешь, родители потом с меня же как со старшей спросят!
Брат не обратил на Наташу никакого внимания. Четырехлетний Коля, казалось, назло стал стучать еще сильнее. Наташа отобрала ложки и поставила перед братом хлопья с молоком. Коля ничуть не обиделся, что остался без барабанной установки, а только сказал:
- Нат, давай, включай быстрее телевизор, щас «Чип и Дэйл» начнется.
- Так вон, пульт возле подушки, включай сам.
Коля ткнул пальцем, но телевизор отреагировал только серой рябью на экране. Ничего не поняв, он продолжил переключать каналы, но везде одинаково рябило. Наташа с деловым видом подошла к телевизору, заглянула за него, подула, сморщилась от пыли и вынесла вердикт:
- Ну, а что ты хотел, там знаешь сколько грязи? Конечно, не будет ничего показывать! Надо мыть. Тащи тазик с теплой водой.
Родители оставили ребят одних дома впервые. Весенним прохладным утром они решили подарить детям свободный день. Но перед тем, как уйти на работу, они дали им задания, которые по сути можно было назвать просто уборкой в доме.
- Вот с телевизора убирать и начнем, - сказала Наташа, высыпая в тазик с водой полпачки стирального порошка. – Придется, конечно, мультиками пожертвовать. Так, стой, тут просто так не помоешь, неси папины инструменты.
Коля принес отвертки и плоскогубцы. Дети на пару начали разбирать телевизор и бросать в тазик с мыльной пеной. А после они аккуратно вытирали детали и закручивали их на место. Закончив это важное дело, довольные ребята убрали тазик и инструменты и вернулись на диван. Наташа щелкнула пультом, но телевизор не включился. Даже не высветил рябь. Девочка потрясла пульт, снова попробовала включить – телевизор молчал. Наташа вынула батарейки, постучала их друг о друга, но результат остался неизменным.
Стало страшно, будто сделаешь непоправимую ошибку. Конечно, не стоило разбирать телевизор!
Коля тем временем тихонько соскользнул с дивана и ушел на кухню. Оттуда послышалось, как он что-то бросил в мусорное ведро. Наташа побежала вслед – оказалось, брат выкинул две небольшие детали от телевизора. Лишние.
Девочка вернулась в комнату, посмотрела, откуда они могут быть. Вроде все на месте. Она снова взяла папины инструменты, сняла заднюю крышку – все чисто и всего хватает.
Наташа вышла в подъезд и выкинула проклятые излишества в мусоропровод, но ее душа все равно осталась не на месте. Что скажут родители?
Самое страшное, что отдадут в детский дом, а там, как говорил раньше телевизор, детям очень худо. Их там совсем не любят. А куда без любви! Родители могут не отпустить к бабушке в субботу, и ей не удастся разыграть с ней кукольный спектакль про Мальвину и Буратино. А завтра уж точно не отпустят к Светке на день рождения. Ага, и трепыхающегося желе, которое готовит светкина мама и никогда не готовит собственная, ей не попробовать. Ну, а про гулять вообще придется забыть. А вечером она не будет клеить вместе с папой пластмассовый крейсер. Это ж сколько горя придется хлебнуть! Ложку горчицы и то проще проглотить.
Наташа заплакала. Заплакал и Коля.
- Колька, - наревевшись, выдавила Наташа.
- Что? – Коля от слез раскраснелся и отрывисто вдыхал воздух.
- Давай будем партизанами?
- Это как?
- Будем молчать, то есть ничего про телевизор говорить не будем.
- А мама не любит, когда я вру.
- Так она не узнает.
- Как это? Мама все знает.
- Ну, если мы ничего ей не скажем, то не узнает. Будем говорить, что ничего не делали, телевизор сам по себе сломался.
- Она все равно узнает.
- Ну, Коленька, я тебе знаешь что подарю, серебряную ложку, которую мне бабушка подарила, хочешь?
- Хочу.
- Тогда молчим?
- Молчим.
К вечеру ребята сделали уборку в доме и ждали родителей, как будто ничего и не произошло. То, что не работал телевизор, казалось, приснилось. Хотелось прыгать, бегать, играть.
Пришли усталые родители. Мама почти сразу ушла на кухню, а папа... папа напрямую направился к телевизору, чтобы посмотреть новости. Он ткнул пультом и развязал галстук. Телевизор молчал. Молчали и дети. Папа попробовал включить еще раз. Тихо.
- Да что такое! – сказал громко папа и направился к телевизору.
А в это время Коля, стоявший в дверях комнаты и с ужасом все время глядевший на папу, предательски заревел. Сначала беззвучно, а потом все сильнее и сильнее...
Коле досталось меньше, чем Наташе. Он просто постоял полчасика в углу. А вот Наташе сильнее. Лучше бы ложку горчицы проглотить!

@ 11:07 | Комментарии (3)

это не рассказ.
позвонила мама и сказал, что домовой объявил о своем присутствии. говорит, что ночью проснулась от того, что кто-то рядом издавал какие-то гортанные звуки, похожие на кошачье мурлыканье.
в этой квартире я сам встречался с домовым. однажды вечером периферийным зрением заметил собаку, опиравшуюся передними лапами на стол. а потом были звуки, будто кто-то в комнате трет ладонью о ковер.
а с вами что-нибудь подобное встречалось?

@ 20:09 | Комментарии (10)

Люблю смотреть, как во время ходьбы нога касается земли. Именно тот момент, когда обувь сначала приближается, а потом состыковывается с асфальтом или тропинкой. Лучше с тропинкой. А еще, чтобы земля была потрескавшаяся. Когда обращаю на это внимание, какая-то внутренняя гармония получается, подзарядка, удовлетворение собой. Иногда хрустнет ветка, но чаще шаги бесшумны, если, конечно, идешь не на каблуках. Ну, а зимой слышишь, как поскрипывает снег. Люблю обращать на это внимание, а вот в живого человека влюбиться всегда боялась. И вот со мной, дурой, это случилось.
Столько сил отдавать надо! А их не всегда хватает, чтобы дойти до родного завода. Чаще идешь, запинаясь нога за ногу. Впереди длинная смена, а дома никто не ждет. Но ведь чтобы кто-нибудь ждал, надо самой любить и чтобы тебя любили. Редко такое. Слышать чужое дыхание, любование, как кто-то ест приготовленную тобой курицу...
А всем как надо? Чтобы только вокруг них планета набирала обороты. Хотя, в принципе, так оно и есть. Солнце светит для тебя, город просыпается и дышит тоже для тебя, в магазине продукты опять же для тебя выставляют. В любви только все по-другому, по-хитрому. Тут уж либо дано, либо нет. Обычно не дано.
Обычно человек думает, что и так сделал достаточно, чтобы его полюбили. Получает на работе неплохую зарплату, спортзал иногда посещает, по дому что-то поделывает. Как такого не полюбить? На калькуляторе если прикинуть, совместное хозяйство с таким вести можно. Почти все знакомые и подруги так и делают. Подозреваю в этом даже родителей. Но это разве любовь? Нет. Этому даже доказательство есть. Вот приду, и в раздевалке у девчонок спрошу, мол, кто хочет чтобы тебя любили. Думаю, большинство, даже, наверное, все. А потом задам другой вопрос: кто хочет любить сам? Вот тут все будут ошарашены, смущены несколько.
На многих такое и не сваливалось – влюбиться. От этого можно запросто сгореть. Вспыхнуть и погаснуть. И самое страшное, если игра будет в одни ворота. Как в моем случае. Чего боялась, то и произошло. Влюбилась.
Господи, что я несу. Это ведь такая награда, что у меня есть Володька. И пусть он не знает обо мне. Этого не нужно, ведь он уже женат. Пусть только будет на этой Земле. Пусть она крутится вокруг него, для него выставляют продукты в магазине, солнце светит... Ради него и стоит жить. Пронести это чувство в себе, не расплескать по пути на работу и обратно.
Вот и проходная, газетный ларек, сегодня четверг, наша газета заводская вышла. Что пишут, интересно. Ого! Володя на первой странице. Надо купить.
- Доброе утро, газетку дайте, пожалуйста. Аха, нашу, да. Спасибо.
Так. Уволен генеральный директор... Владимир Шинин... Покинул город... Уехал в Москву... Вместо него исполнять обязанности будет...
Володенька! Что же ты наделал, Володенька, родной мой. Как же мне жить дальше. Я не перенесу этого. Володенька, Володенька...

@ 16:42 | Комментарии (29)

- А собаку они знаешь, как назвали? Скотина! Представляешь? И ребенок их так эту собаку и называет – Скотина, - с увлечением говорил Евгений.
Леонид уже полчаса разговаривал со своим одноклассником Евгением, с которым не виделся лет пятнадцать. Точнее, говорил в основном Евгений, а Леонид мучительно пытался вспомнить что-то важное, связанное с одноклассником. До сих пор он даже не мог определить из какой области это «что-то важное».
Зато Евгений за это время успел съесть два хот-дога и рассказать решительно все о своей жизни и поверхностно о тех, кто учился вместе с ними.
- Я женился сразу после института, - говорил он, жуя булку с сосиской. Майонез при этом стекал на пальцы. Евгений облизывал их и, причмокивая, продолжал. – Жену зовут Валя, у нас дочка Настя, в этом году в третий класс пойдет. Да что мы стоим с тобой, как два дуралея, давай в кафешку зайдем.
Одноклассники завернули в первое попавшееся на пути летнее кафе, купили два стакана пенящегося пива и уселись на пластмассовые стулья.
- Ну, ты про себя что-нибудь расскажи, - Евгений положил руки на свой круглый живот, обтянутый черной водолазкой.
- Да что говорить-то, - Леонид сдунул легкую пивную пену с кружки и расстегнул пуговицу вельветового пиджака. – Знаешь, мы, доктора наук, в основном внутри себя живем.
- О-о-о-о, - перебил приятеля Евгений. – Доктора наук сейчас хорошо получают, слыхал. Да, сказать нечего, хорошо устроился.
- Мы не всегда хорошо получали, - спокойно произнес Леонид. – Но сейчас да, удалось оборудовать лаборатории, в экспедиции ездим, на конференции.
- За границу?
- Ну, и там бываем, конечно.
- Хо, где был-то?
- В Венгрии, Японии, Англии. В Нидерланды в этом году ездил...
- Голландские девушки, говорят, горячие. А правда, что там наркотики можно на каждом углу купить?
- Не знаю, я ведь там работал, все время почти в конференц-зале провел. В последний день нас возили на ипподром.
- Вместо девушек на кобыл смотрел! – Евгений громко засмеялся.
Леонид стушевался и быстро свернул рассказ о себе. Евгений не заметил этого и стал говорить о своей чиновничьей работе, сопровождая монолог скабрезными случаями, которые он считал невероятно смешными.
Леонид смотрел перед собой на пиво, иногда улыбался. Его мысли снова вернулись к «чему-то важному». Оно прилипло к нему настолько, что через несколько минут Леонид снова не мог думать ни о чем другом. Он вспоминал все, что было связано с Евгением в школе. В пятом классе они подрались на физкультуре из-за спора, кому достанется волейбольный мяч. В седьмом – влюбились в девочку Машу, причем тогда в нее влюбилась вся мужская половина класса. В десятом – курили в кустах за школой. Что из этого важно? Все, но Леонид понимал, что это не то.
В одиннадцатом они и еще Юрка Звягинцев убежали с урока химии покупать билеты на футбол. Приезжал «Спартак», и встречу пропустить было никак нельзя. «Спартак» обыгрывал всех на своем пути, посмотреть на чемпионов, казалось, было запредельным счастьем. Москвичи выиграли в той кубковой встрече у местной команды с разгромным счетом... Но ведь и это не то, хотя подростковое ощущение счастья важно само по себе на всю жизнь.
- Да ты меня слушаешь?
Леонид сфокусировал взгляд на однокласснике:
- Просто школа вспомнилась...
- Слушай, давай, через недельку в баньку съездим? Там и повспоминаем все хорошенько. Водочки возьмем, девочек, устроим, так сказать, вечер встречи, - Евгений снова громко засмеялся.
- Я женат ведь.
- Так ведь я тоже. Чудак ты, надо развлекаться иногда.
- Я подумаю.
- А че тут думать-то? Наливай да пей.
Евгений рассказал еще что-то о случаях в банях, рыбалках, о количествах выпитой водки.
- ... Щук наловили в том заповедники бочку целую, потом выкидывать пришлось, - говорил он.
- Точно, заповедник!
Леонид неожиданно вспомнил то самое «что-то важное».
Это была бумажка, которую классная руководительница пустила по рядам на последнем звонке. Она просила написать на нем, кем кто хочет стать. Евгений там написал одно слово: «Лесничий».
- Что заповедник? – Евгений посмотрел на одноклассника.
- Ты хотел стать лесничим ведь, помнишь, мы писали на бумажке?
- А-а-а, ну так я окончил лесотехнический институт, но ты же знаешь, зарплаты в этой сфере не очень-то высоки. Я теперь ближе к нефти.
Леонид быстро допил пиво и позвал официантку, чтобы расплатиться.
- Так в следующую субботу в баню поедем? – спросил Евгений, пожимая однокласснику на прощанье руку.
- Я подумаю.

@ 14:46 | Комментарии (3)

Мой главный принцип слушания музыки – погромче! Конечно, если стиль соответствующий. Попсу ведь не включишь на полную громкость. Потому что в ней заряда энергии нет. А вот в тяжелой музыке ее полно, с избытком.
Сажусь в машину и завожусь по полной. При этом не гоняю по улицам, как полоумный, а заряжаюсь спокойно, внутренне. Подпитываюсь, как батарейка, энергии должно хватить на целый день. Один раз хватает, в другой – нет. Не угадаешь, ведь вокруг столько разряжающих факторов. Где-то, например, радио играет. Бах, и деление на шкале заряда в минус ушло. Если шансон на волне – сразу два деления. Люди обманывают, хамят, что-то складывается не так, как хотелось... Вечером снова сажусь в машину, и ручку магнитолы резко вправо.

@ 11:55 | Комментарии (5)

Аленка крикнула и удивилась, насколько тихо звучит ее голос. Она попробовала еще раз, но звук снова вышел неубедительным. Чаща дышала тишиной, и это пугало. 10-летняя светловолосая девочка чувствовала, как стучит в висках, как бьется сердце. Она покрутилась на месте – вокруг одни деревья. Целлофановый пакет с черникой выпал из ее рук. Стало не по себе.
Утром Аленка вместе с мамой пошла в лес за ее любимыми ягодами. Черника сводила с ума. Она могла делать из нее морс, есть в пирогах, а лучше – большой ложкой варенье. Войдя в лес, Аленка кинулась к первым попавшимся кустикам черники, но мама сказала, что впереди ягод намного больше. И действительно через полчаса они зашли в черничник и начали собирать. Правда, Аленка чаще клала чернику в рот, чем в пакет.
- Не отходи от меня далеко, - сказала мама, когда дочь, увлекшись, оказалась неожиданно дальше, чем думалось. – В лесу заблудиться легко.
В ответ Аленка стала напевать песенку...
Сухие деревья начали едва качаться от ветра и заскрипели. Аленка попыталась крикнуть еще раз, но ее голос не стал сильнее. Тогда она решила свистнуть.
Во дворе мальчишки прошлым летом научили ее это делать. Целую неделю они собирались около деревянной горки посреди двора и свистели напропалую. Верхом совершенства у ребят был свист, когда в рот суют пальцы. Но Аленка так и не научилась свистеть так. Не хотелось брать в рот грязные пальцы, да и сама техника казалась ей сложной. В ее «свистельном» арсенале был всего один вид свиста – самый обычный. Губы сложены трубочкой, язык – лодочкой к зубам. На третий день упорных тренировок свист начал получаться так, что даже некоторые мальчишки немного завидовали Аленке. Но недолго, через несколько дней это увлечение ребят сменилось футболом, где Аленка не отличалась бомбардирскими способностями, а потому стояла на воротах...
Аленка свистнула, получилось хорошо, но в ответ ничего не услышала. Она свистнула еще и еще. Но звук растворялся в деревьях и угасал, не дойдя до живой человеческой души. Ветер подул сильнее, свистеть больше не было возможности. Деревья гнулись, трещали еще сильнее, а в воздух поднялись прошлогодние листья и мелкие песчинки. Аленка прикрыла глаза рукой, стараясь смотреть вниз на мох. Она повернулась спиной к ветру и пошла вперед пятками. По бокам она замечала краем глаза ветки и деревья, они казались ей живыми, смотрящими на нее. Аленка решила не смотреть по сторонам вообще, но страх вынуждал ее резко поворачивать голову, если ей вдруг опять казалось, что тонкая сухая елка тянет к ней ветки.
Вскоре «казалось» превратилось в реальность. Нет, деревья не вытащили свои корни из земли и не побежали за девочкой. И над тайгой не зазвучал чей-то загробный голос. Все было гораздо страшнее.
По бокам начали появляться следы от чьих-то копыт, но они не оставались на мху долго. Почти сразу же их заметала невидимая метла. Аленка кричала так, что посадила голос. Ее волосы спутались, коленки были поцарапаны от того, что девочка бежала и от страха часто, спотыкаясь, падала.
Она думала, что это никогда не закончится. Страх гулял у нее под кожей. Она ждала, что сейчас вылезет кто-нибудь из-под земли и съест ее или она упадет в какую-нибудь канаву и свернет себе шею.
Не случилось ни того, ни другого. Наступили сумерки, и все стихло. Следы перестали появляться, ветер угас. Аленка устала бежать, она опустилась на колени, а потом прислонилась спиной к толстой сосне. Веки в момент потяжелели, чернота укутала все вокруг. Аленка заснула.
Сколько она проспала, неизвестно, но когда открыла глаза, лес жил ночной жизнью. Где-то рядом стучал дятел, далеко ухал филин. Что-то было не так, это чувство висело в воздухе...
Между деревьев мелькнул чей-то силуэт. Потом еще раз. Под его ногами скрипели ветки. Страх вновь быстрее начал гонять кровь в венах, ноги окаменели. Аленка не могла встать, она просто смотрела, как силуэт приближается. От дерева к дереву все ближе. И совсем неожиданно – совсем рядом Аленка увидела мужичка с бородой, в которой светились маленькие голубые звездочки. Он был в красной длинной рубахе и тулупе мехом наружу. На его голове – набекрень вязаная шапка, уши выделялись большими размерами, а скрытый в бороде рот что-то жевал. Глаза мужичка были маленькими, а главное – внизу, вместо ног были копыта.
Он повернулся и пошел. Аленка – за ним. Без большого желания, но и никакие неведомые силы не заставляли ее. Внутри было как-то пусто, отрешенно. Аленка ступала за мужичком след в след, обходя овраги и ручьи.
Она потеряла чувство времени, поэтому не могла знать, сколько километров отмерили ее ноги, пока мужичок не остановился и не повернулся. Он полез рукой в карман тулупа и достал оттуда кусок черного хлеба. Молча протянул его Аленке. Та покорно взяла и начала есть. Мужичок все это время смеялся, а потом, когда Аленка доела хлеб, повернулся и пошел дальше. Девочка снова пошла за ним.
Наступил рассвет, за ним мигом прошел знойный день с кишащими насекомыми и перезрелыми грибами под ногами. Вечером мужичок снова угостил Аленку черным хлебом, а потом сел и достал из запазухи колоду карт. Девочка никогда раньше не брала их в руки, поэтому не знала ни правил, ни как их держать. Но всю ту ночь она играла в неведомую игру с мужичком и постоянно проигрывала. Ее карты все время меняли масть, когда она тянула нужную, чтобы положить на пенек. Мужичок громко смеялся, показывая Аленке единственный передний зуб, а его голубые звездочки в бороде при этом переливались так, что было похоже на маленький фейерверк. Иногда мужичка выигрыш веселил чересчур сильно, и тогда он становился очень большим, почти, как деревья. Но тут же уменьшался до своих обычных размеров и раскладывал карты вновь.
Под утро мужичок встал и пошел дальше, Аленка вслед за ним. Ночью они снова играли в карты, вечером ели черный хлеб, а наутро – шли. Аленка плохо помнила, что с ней происходило в те дни. Она ни о чем не думала, а просто шла за мужичком, пока однажды на третий день их похода не зазвонил колокол.
Они переходили маленькую поляну, когда вдруг вдалеке с небольшими паузами раздалось: бум, бум, бум. Мужичок исчез, а к Аленке вернулось чувство. Она, как будто проснулась рано утром по будильнику, водила головой по сторонам, не понимая кто она и где. Она остро ощущала голод и усталость.
- Алееена, доча, - раздался знакомый голос.
Аленка повернулась. Мама. К ней бежала мама. Девочка слабо улыбнулась и, когда та была совсем близко, упала в траву.
Через несколько дней она пришла в себя и рассказывала, о мужичке с бородой, о картах и о том, что не понимает, как оказалась около деревни, где когда-то жили ее дедушка и бабушка, а теперь вместе с папой и мамой она приезжала каждые выходные сюда как дачница. Когда ее спросили о том, что она ела, Аленка решила показать кусочек черного хлеба, который был у нее в кармане. Она разжала кулак, и на детской ладошке оказались... засохшие переваренные частички медвежьей пищи.

@ 14:42 | Комментарии (3)

- Сынок, одного хочу. Хоть и грешно, умереть побыстрее бы, – сказал пациент-старичок и посмотрел на Дмитрия Николаевича черными глубокими глазами.

- Ничего не понимаю, анализы вроде у вас хорошие. Расскажите еще раз, что у вас болит? – врач пожал плечами.

- Да вот в груди что-то сжимает, да когда поднимаюсь, ног под собой не чувствую, – старичок погладил окладистую серебряную бороду.

- Давайте, я вас еще на рентген отправлю.

- Вы бы лучше с Богом меня отпустили, далеко возвращаться мне.

- А зачем вы пришли тогда?

- Так старость быстрее коротается.

- Странный вы, лучше сходите, я вас подожду, чтобы в другой раз вам к нам не идти.

Старичок закашлялся, взял направление и медленно вышел из кабинета.

Дмитрий Николаевич вздохнул, снял очки и потер усталые глаза. Затем он обвел глазами помещение. Привычная картина: крашеные стены, старенький темный стол, напротив вплотную придвинутый такой же стол медсестры и сама медсестра, трухлявый линолеум, кушетка с чистым бельем, зеркало, умывальник. Все обычно, но вместе с тем что-то не так.

В кабинет никто не заходил. Дмитрий Николаевич встал, потянулся. Подошел к окну и погрузился в себя.

Профессия врача всегда смущала Дмитрия Николаевича. Он не знал, почему выбрал ее, какое место он занимает в ней, и наоборот – она в нем. Хотелось всегда большего, запредельного. Удивлять и восхищать других. Стать дизайнером, художников, актером – все равно, лишь бы не мокнуть в этом городе и не плесневеть.

Нескончаемый поток пациентов вытеснял такие мысли днем, но вечером они накатывали с новой силой. Дмитрий Николаевич понимал, что ему не стать ни дизайнером, ни художником. Ну, а все-таки... Все-таки хотелось. И уйти от этого было невозможно. Он тысячу раз устанавливал на компьютер необходимые программы, покупал краски и кисти, но затем удалял и выкидывал все. Он ходил кругами вокруг себя, наматывал сотни километров. И все тщетно. Время от времени его атаковала хандра. В такие дни он мало ел, сидел вечерами в своей крохотной однокомнатной квартирке и много курил. На работе был роботом, прикладывал стетоскоп к чьим-то телам, спрашивал, выписывал рецепты и тупо смотрел за окно.

В свои 32 Дмитрий Николаевич оставался холостяком. Впрочем, он не сильно переживал по этому поводу. Последние вулканические чувства любви посетили его лет пять назад и чуть не разорвали пополам. Он любил замужнюю женщину, которая не любила его. Она жила между. Ни Дмитрий Николаевич, ни муж не интересовали ее больше, чем она сама себя. Через год Дмитрий Николаевич истратил все свои чувства. Не было сцен и каких-либо объяснений. Он просто стер ее номер телефона из записной книжки своего мобильника и не отвечал на незнакомые звонки. Со временем он стал все меньше думать о бывшей возлюбленной и в последние годы улыбался, когда вспоминал, какие глупости ей говорил.

Взлетная полоса закончилась. Дмитрий Николаевич все реже пытался изменить себя. Его дни копировали друг друга и откладывались в архивах памяти как один. Пациент приходил через неделю, а ему казалось – на следующий день, по телевизору показывали футбол, и он заранее знал, что наши проиграют. Деревянные рамы на балконе темнели, темнели и тяжелели и его мысли. Они не кидались в голове, а медленно катались где-то внизу.

За тем, что находилось за взлетной полосой, знать не хотелось. Лень, да и зачем?

В дверь постучали. Вошел старичок после рентгена. Дмитрий Николаевич взял снимок и посмотрел на свет. Затем он сел и стал что-то писать и объяснять старичку, какие нужно купить лекарства. Старичок кивал и постоянно благодарил.

- Спасибо за внимание к чужой старости, – сказал старичок, медленно поднимаясь со стула. – Я бы не знал, что дома делать. А тут поговорил, как-то веселее стало. И умирать не хочется, когда знаешь, что рядом живут такие люди.

Дмитрий Николаевич покраснел. Он впервые в жизни почувствовал свою нужность по-настоящему. Когда старичок ушел, он снова подошел к окну. Густые сумерки почти превратились в темень. Зато зажглись фонари и осенний дождь был какой-то не такой, как с утра, не беспросветный. И работа участкового врача в провинциальном городе перестала казаться нескончаемым наказанием за непонятную провинность. Хандра отступила, свернула пожитки и покинула захваченную территорию. Дмитрию Николаевичу даже подумалось, что молодая медсестра всегда смотрела на него с нежностью. Кто знает, может быть и так.

@ 11:48 | Комментарии (5)