рассказы... ничего неличного

Переплюнул Колумба, Васко де Гама, Магеллана, Пржевальского... Всех великих путешественников, кто бороздил по Земле от безусой юности до старческих косматых бровей. Я в свои 26 был везде, в каждом уголке нашей планеты. Правда, с одним «но» - мне так кажется. С утра. Проснулся с паскудным ощущением, что был абсолютно везде. В Мексике едят бобы и носят широкополые шляпы. Пожалуйста, я в Мексике. Представить легко. Жара, дрожит воздух. На переднем плане стою я с усами и в одежде, что рисуют в детских атласах над словом «мексиканец». Позади кактусы, пара хлипких домиков, шоссе и бесконечные пески. Вот и вся Мексика. То же самое с Японией. Щебечущие вездесущие японцы, сакура в цвету, дымящийся кратер вулкана... Скучно. Уехал друг. Покорять шумные магазины и архитектуру большого города. Выдышал весь воздух здесь и уехал. На первое время взамен лишь углекислый газ, пока воздух вновь не насытится кислородом.
Выхожу из лифта, бегло гляжу на стену – все так же. Хотя... Добавилось новое имя, его кто-то аккуратно нацарапал ключом вечером. Старая стена и новое имя. На улице листья желтее, чем вчера, и машина, что стояла во дворе целую вечность, уехала. На ее месте валяется пробка. На другой стороне улицы строители забивают сваи. Бах, бах, бах. Подул свежий прохладный ветер. Вздох на полную катушку. И вперед. В путешествие по родному незнакомому городу.

@09:26 | Комментарии (3)

Игорь Николаевич спрыгнул с подножки вагона, поправил выцветший зеленый рюкзак и зашагал по щебню вдоль железной дороги. Поезд с шумом поехал дальше, а мужчина свернул через грязную мазутную траву на тропинку.
- Николаич, подожди, - окрикнул сзади молодой мужской голос.
Его обладатель – молодой парень Вадик в камуфляжных штанах, розоватой футболке, с небольшой брезентовой сумкой на плече. Он бегом догнал Игоря Николаевича, поздоровался с ним за руку, после чего оба по волнистой тропинке быстрым шагом направились в лес.
- Вам, преподавателям, хорошо, вы хоть все лето можете здесь жить, - отмахиваясь от налетевших комаров, сказал Вадик.
- Все лето, если честно, надоедает, иногда хочется цивилизации.
- Это понятно, но все же два месяца после летней сессии вы сам себе господин.
- Ага, хочу пряники ем, хочу – повидло.
Оба спутника перешли по маленькому деревянному мосточку небольшую лесную речку. Вадик остановился, достал из сумки сигареты, закурил.
- Я вот только что знаете, что только что подумал? – спросил он, догнав Игоря Николаевича.
- Что?
- А вдруг в этой речке много-много лет назад какая-нибудь женщина стирала белье, упала в нее и утонула. А теперь она сидит там и выбирает из проходящих мужиков себе мужа...
- Ну у тебя и воображение! Угости-ка меня лучше вкусной сигаретой, я тебе историю расскажу.
Вадик протянул пачку. Игорь Николаевич покрутил пальцами сигарету, как бы придавая ей более круглую форму, чиркнул спичкой, зажмурил глаза и выпустил первый дым.
- Давай присядем, что ли, - Игорь Николаевич и Вадик уселись на поваленное ветром дерево. – Не знаю, сам свидетелем не был, мне человек один в поезде только что рассказал. В общем, мужик один работал в одной деревне, а жил в другой. А, ну и работа была по сменам, там он на деревообрабатывающем заводе каком-то вкалывал-то, неважно. Шел он как-то после вечерней смены домой. Ночь, но светло, лето было, белые ночи. Идет себе идет, вдруг его обгоняет красная «девяносто девятка» и приостанавливается. Мол, садись, подвезу. Наш мужик и сел. Машина тронулась, мужик посмотрел на водителя, а его нету. Представляешь? Нету совсем, руль сам крутится, педали тоже сами по себе нажимаются, а сзади женский смех, громкий такой. Мужик прямо на ходу из машины выпрыгнул и бегом. А машина сзади догоняет. Он бежит и с дороги свернуть боится. Примерно через километр «девяносто девятка» как будто испарилась. Мужик перетрухавший весь до деревни своей добежал и только тогда вспомнил, что на том месте год назад авария страшная была. Как раз красная «девяносто девятка» врезалась в столб и перевернулась. Всю машину искорежило так, что людей доставать не стали – вместе с машиной неподалеку закопали. А в ней как раз были парень с девушкой. Видимо, она и смеялась. Во как! Вставай, пойдем, а то до самой ночи тащиться будем.
Игорь Николаевич сделал последнюю затяжку, аккуратно смял окурок о дерево и зашагал дальше.
- Да, такое увидишь, сразу поседеешь. А я вот тоже историю вспомнил, - Вадик сорвал травинку и зажал ее между зубов. – Знакомые рассказывали. Парень с девушкой решили в деревне в домике своих знакомых отдохнуть. Приехали вечером и пошли гулять по полям. Гуляли до ночи, до деревни идти, видимо, лень было, решили в стоге сена заночевать. Ну там то, се, уснули. Спят себе спокойно, а тут раз – рев машин. Они тихонечко головы из стога высунули, смотрят, фуру догоняют две легковушки и останавливают. Те, кто ехал в легковушках, водителя фуры из кабины выволакивают и тут же расстреливают. Дальше ковыряются в машине, что-то там достают, а потом сжигают ее. Парень с девушкой со страху прижались друг к другу, глаза зажмурили и сидели так долго. А когда глаза открыли, все тихо было. В деревне им рассказали, что такая история действительно случилась в бандитские девяностые и что время от времени события как будто повторяются.
- Я вот доктор физико-математических наук, а объяснить подобное не могу, - Игорь Николаевич попытался улыбнуться, но улыбка получилась грустной и скомканной. – И, думаю, наука в ближайшее время не даст вразумительного ответа, почему так происходит.
Над лесом стало темнее – чернильные тучи заполоняли небо. Подул резкий холодный ветер. Спутники ускорили шаг.
- Только религия в состоянии хоть что-то попытаться объяснить, - продолжил Игорь Николаевич. – Но бездоказательно. Тут либо веришь либо нет, другого не дано. Мне не очень хочется об этом говорить, тем более, что ты мой бывший студент, но все же хочется облегчить душу.
Где-то рядом сверкнуло. Почти сразу же раскатился гром.
- Вот ты говоришь, отдыхаю я. Да какой там отдых, от себя бегу. Замучался уже, нигде покоя нет. В институте у меня была девушка, Ниной звали. Мы хотели пожениться сразу после окончания учебы. Но на последнем курсе случилась беда. Было лето, я взял мотоцикл, заехал к Нине. Хотел отвезти ее сюда в деревню, с родителями знакомить. Поехали, даже не поехали, а понеслись. Она от страха схватила меня сильно, а я, одурманенный нежностью, еще сильнее давил на газ. И вот тут недалеко мы переезжали мост как раз через эту речку. А навстречу нам КАМАЗ. Помню, приближается он, а не верится, что врежется в нас. И все. Очнулся в больнице, а Нины моей больше нет. Она мне потом снилась: стоит и плачет, а потом говорит мне, мол, загубил ее красоту. Я страдал, ой, как страдал, поэтому и не женился, что до их пор простить себе не могу ее смерть.
Сначала где-то зашуршал, а потом резко обрушился на головы Игоря Николаевича и Вадика крупный дождь. Они побежали через еще один мост. Где-то посредине Игорь Николаевич внезапно остановился и застыл. Вадик заметил отсутствие доктора, только когда перебежал мост. Он оглянулся и крикнул:
- Николаич, ты чего?
Тот стоял и смотрел куда-то на берег. Вадик повернул голову и увидел, что возле кустов недалеко стоит девушка. Летнее платье, длинные пепельные волосы, обычная, в общем, но взгляд какой-то туманный.
Игорь Николаевич заворожено смотрел на девушку и повторял еле слышно: «Нина, Нина». Потом девушка пошла прямо по воде, а Игорь Николаевич перегнулся через поручни и свалился в речку. Его голова не появилась на поверхности ни через секунду, ни через пять, ни через минуту.
Вадик бегал по берегу и что-то кричал. Тело профессора не нашли. Спустя неделю Вадик твердил следователю про девушку в платье, потом он прошел обследование в психиатрическом диспансере.
Об этой истории он не любит распространяться, но, учась в аспирантуре, по пьяной лавочке иногда рассказывает ее. А в конце добавляет, что когда-нибудь он вернется на ту речку, чтобы сделать научное открытие. Он хочет раскрыть тайну того, что наука тщательно обходит стороной. Ведь за каждой быличкой стоит не только человеческое воображение...

@17:00 | Комментарии (0)

Почему-то кажется, что мой дед был последним таким. Я преувеличил, конечно, такие и до сих пор живут, но дед, мне, естественно, ближе, чем другие пожилые люди. Он видел войну, но не любил говорить о ней, даже медали никогда не доставал. Он больше по мирным делам был спец – корзинки из бересты плел. И не только. Всякие безделушки тоже. В шкафу до сих пор хранятся миниатюрные лапти, которые он мне сплел на день рождения. Но меня в то время, как многих других мальчишек, интересовало больше то, что связано с войной. Она была для нас поэтичной, красочной, благородной. Я выпрашивал у бабушки дедушкины медали, цеплял их на футболку, делал из диванных подушек баррикады и воевал. За кого? Ну, конечно, за наших.
А дед в это время, если на улице было лето, выходил в маленький дворик, разговаривал с мужиками о рыбалке и об огородах, хотя сам никогда не был ни дачником, ни рыбаком. Мой кудрявый и веснушчатый дед был созерцателем. Впитывал в себя воспоминания. Жил ими. Воспоминание – единственное, что хранится до конца. Не портится. Настоящее мгновенно, его нельзя ощутить в полной мере, но от него остается послевкусие, которое и называется воспоминанием.
Дедушкины воспоминания о войне – самые неприятные для него. Они клокотали в нем, когда я надевал медали. Он переживал, поэтому и выходил во двор, а мне слОва поперек ни разу не сказал. Любил так. А я же не знал, что деду неприятно, медалями не ограничивался, расспрашивал. Но он мне ничего не говорил. Хотя нет, вру. Один раз рассказывал, когда на дне рождения выпил. Отвел за руку на кухню, открыл банку огурцов, достал из кармана початую бутылку водки, посадил меня на колени и тихим бархатным голосом рассказал, как в его окоп залетела немецкая мина. Она впилась в земляную стенку. Дед сказал, наливая рюмку, что в тот момент слышал, как стучит сердце, несмотря на то, что вокруг бабахали выстрелы. Мина не взорвалась.
Дед хотел научить меня плести корзины из бересты. В его сарае до сих пор висят ленточки сушеной березовой коры, сухие ветки, стоит кисловатый запах. Дед любил порядок, поэтому здесь все на своих местах (мне бы так). Верстак теперь покрыт пылью. На нем стоят коробки с инструментами, в углу – велосипед, за дверью – лыжи, на которых практически не осталось краски. Он приводил меня сюда несколько раз, рассказывал, объяснял, но я был плохим учеником – смотрел по сторонам, а не на то, что показывал дед.
Он все прекрасно понимал, вздыхал, но потом улыбался и выводил из сарая мой маленький велосипед. Мы его называли толстошинником. Это было веселее – нестись с ветерком, чуть подпрыгивать на камешках и сломанных ветках или вязнуть в горячем песке, когда между спицами, как в песочных часах, пыльным золотом льется песок...
А потом дед умер. Смотрю сейчас старые черно-белые фотографии, где он лежит в гробу с открытым ртом, и мне стыдно, что я заставлял своим поведением всплывать только плохие его воспоминания. Я до сих пор не умею плести из бересты корзины. И некому научить.

@15:04 | Комментарии (6)

В маленьком обогревательном домике горел тусклый свет. По бокам двухъярусные кровати, у окна стол, на котором лежала грязная клеенчатая скатерть. Бутылка водки, шпроты, соленые огурцы, черный хлеб, лук, солонка в псевдославянском стиле и двое вахтовиков-лесозаготовителей.
- Я тебе скажу одно – дураки они все здесь. Все как один, - Виталий провел рукой по небритой щеке, как бы убеждаясь, что нужно побриться.
- Это верно, - тяжело выдохнул Дмитрий и потянулся к бутылке.
Он уверенно плеснул водку в пластиковые стаканы и пододвинул один соседу. Виталий сунул в стеклянную банку руку, чтобы выудить огурец. Пальцы не совсем слушались, но все-таки ему удалось зацепить самый крупный. Он достал его, подождал, пока стечет рассол, выпил водку и захрустел огурцом.
- Я Шувалову вчера говорю, мол, закрой ты бочку, а то вода в соляру попадет, - продолжил Виталий. – Он смотрит на меня, глазами хлопает, не ругайся, говорит. А я: че не ругайся, ты просто бочку закрой. Сегодня специально зашел – не закрыл ведь, придурок.
- Не, ну а че ты хотел, они мозги все свои давно пропили тут в деревне своей, - включился в разговор Дмитрий. – Пьют херню всякую, вымрут скоро все.
- И не жалко. А что, ведь все такие, как Шувалов. Лесники хреновы. Ума нет, чтобы научиться работать на нормальной технике, думают, что все на них держится. Я бы уволил их всех с их пилами. Какие они кубы дают? Маленькие. А потом удивляются, что копейки им платят. Задолбали их сопли, хорошо, что завтра наша вахта заканчивается. Во сколько автобус-то?
- В шесть.
- Класс! Две недели балдеть будем. Гуляй душа.
Виталий медленно встал с табуретки, накинул спецовку и вышел из обогревательного домика.
На улице холодно. Зима в самом разгаре, как и лесозаготовительный сезон. Около поселка Харитоново вахтовики день и ночь валят лес на современной технике. Несколько домиков на колесах, столовая, банька – весь вахтовый поселок.
Все вокруг давно примелькалось. Виталий медленно проскрипел по узенькой тропинке до туалета и обратно. Около домика закурил. Завтра ехать домой, а не хочется. Потому что никто там не ждет, одна только тоска смертельная. Придется все свободное время отравлять алкоголем. А потом снова сюда – на вахту. Зарабатывать деньги, чтобы потом пропить. А зачем еще они нужны? Жены нет – ушла давно, не выдержала буйного характера Виталия. Как выпьет, так обязательно в драку ввяжется. Кого бить – без разницы, мог и жену ударить, и сынишку шестилетнего.
Виталий кинул окурок в снег и зашел в домик.
- Я вот че подумал, - снимая куртку, сказал он. – Скоро не будет никаких таких поселков, как это Харитоново.
- В смысле?
- Ну вот умрут старики, подохнут алкаши и все, не будет здесь хозяина на сотни километров. Только такие, как мы, будут на вахту приезжать. Две недели отработали, приехали другие.
- Да ну, не верю я.
- А че тебе верить, наливай лучше.
Дмитрий налил остатки водки по стаканам. Оба выпили без слов. Закусили.
- Только бесят меня такие тупицы, как Шувалов наш, - жуя лук, прдолжил Виталий. – У него мозги вообще не шевелятся. Стоит, дебил, вниз смотрит. Убил бы, урода.
- Да что ты пристал к этому Шувалову?
- Морду охота набить ему. Вот и все. Поехали!
- Куда?
- Морду бить.
- Какую морду в жопу? Ночь на дворе!
- Да ты че, защищать его вздумал?
- Нет, но...
- Одевайся!
Виталий и Дмитрий в распахнутых куртках и вязаными шапками на затылках вывалились на улицу. Дмитрий упал в сугроб, товарищ помог ему встать. Оба шатаясь подошли к КАМАЗу. Виталий сел за руль. Машина вздрогнула и начала монотонно и громко урчать. Из своего обогревательного домика выбежал мастер, но КАМАЗ резко тронулся и, поднимая снежную пыль, скрылся за поворотом.
- Собираемся в городах и живем, как в муравейнике, - в углу рта Виталия тлела сигарета, от дыма он щурился. – Нам насрать на все. Мы, блять ни за что не отвечаем. Вот случай вспомнил. Ты че, спишь?
Дмитрий поднял опущенную голову и туманно посмотрел на коллегу.
- Ехали мы с вахты в прошлом году на Славкиной тачке, - подождав пару секунд, снова заговорил Виталий. – Осень поздняя. Темно. Вдруг смотрим, на обочине дороге что-то лежит. А это лосиха! Представляешь, ее кто-то, видать, на машине сшиб. Она лежит, шевелится. А мы знаешь че делаем,!
Виталий шутя толкнул Дмитрия, закашлялся и продолжил:
- Мы из багажника топорик достаем и давай ей ноги отрубать. Живой еще, блять! Отрубили и поехали. Пришел домой с ногой лосиной волосатой, а она в холодильник не влазит. Бросил в ванну, нах. Жена утром испугалась. Но не в этом дело. Где это видано: отхерачили живой лосихе ноги под корень на супы и спокойно поехали домой? А это потому, что нам насрать на все, Димон. И тебе, и мне. А вот этим, местным не насрать, им еще жить тут, хотя Шувалову, думаю, тоже посрать, он и утки подстрелить не может, алкаш.
КАМАЗ въехал в поселок. Недостроенная кирпичная школа, на деревянных столбах не везде горят огни, часто встречаются дома с проваленной крышей, где-то лают собаки. КАМАЗ проскочил к дому Шувалова, зарылся в сугроб и заглох. Оба лесника вышли через пассажирскую дверь. Виталий дернул калитку, та упала. Чертыхаясь, он подошел к массивной двери и постучал по ней кулаком. В доме зажегся свет. Через минуту в дверях появилась лохматая голова Шувалова. Он вышел на улицу во фланелевой клетчатой рубашке и валенках на голую ногу. Виталий схватил его за ворот рубашки и поволок со двора.
- Сколько тебе говорить, закрывай бочку, урод! – глаза Виталия блестели.
Он толкнул Шувалова в сугроб.
- Нет, ты мне отвечай, полудурок. Ты сам денег не получаешь и хочешь, чтобы из-за простоя техники я без них остался?
- Я не специально, - невнятно ответил Шувалов и попытался встать.
Виталий ударил его ногой в живот. Громко выматерился, потом бросился к машине и достал из кабины металлическую трубу. Подбежал к скрючившемуся Шувалову и с размаху ударил его по голове. Тот откинулся назад и замер.
Снег впитывал черную кровь. Труба выпала из рук Виталия. Его глаза больше не блестели.

@16:46 | Комментарии (9)

Ничего не бывает по-настоящему. Осенью хотелось уехать куда-нибудь за город по грибы там, по ягоды. Чтобы листья на лобовое стекло скрученные такие падали, холодно немножко было. Осенью хотелось тишины, верить, слушать, ждать. Шиповник собирать, потом заваривать, остужать и пить сладковатый прохладный напиток. Быть одному против себя в одноматчевом поединке с дополнительным временем, если ничья. Расхлестать себя березовым веником, растворить пыль, поставить кеды в дальний угол. Дышать, как ежик, часто. Вглядываться, как мысли обретают мозаичную реальность. Повесить все галстуки на осиновые ветки. Картошки печеной поесть. Переступить черту, захлебываясь соленой морской водой. Идти по папоротникам, присаживаться на теплые камни. Искусать губы в ожидании встречного шага, но, не дождавшись, сделать его самому. И упасть в пропасть, пуская сопливые пузыри. И, раз так, спрятаться напрочь и переждать, отстригая мысли на корню. Стать спокойным и обтекаемым.
Осенью не хотелось верить в рекламу и предсказуемость. Казалось, настоящее рядом. А теперь вот сиди и крути педали тренажера, как будто это по-настоящему. Хе-хе. Как будто что-то изменится. И на небе потянутся облака. Станешь стройным, головокружительным отвяжешь все галстуки, расцветешь в состоянии удовлетворенности. Сиять будешь, мужественным мужем обернешься, купишь зефир в шоколаде, станешь громогласным и высмеивающим все, что на обложке. Руки в карманы и пошел, как будто ты – это ты. Поверишь каждому написанному слову. Раз такое дело, застучишь молотком, забьешь все гвозди в доме, ножичком научишься вырезать всякие дудочки. Будешь ждать весны и не вспоминать ночные душещипательные кошмары. Обретешь кредитную будущность. Отправишься в поход за вторым высшим. Бросишь курить ради здоровья, а не ради кукиша табачным царям, суетливым остановкам и разговорам о смысле смысла. Осенью хотелось заскочить на подножку вагона и махать платочком в пустоту, а не стоять на перроне в сумерках с калькулятором и синицей в клетке.

@15:51 | Комментарии (12)

Федя закрыл учебник с большими буквами и тетрадь, обернутую в прозрачную целлофановую обложку. Потер уставшие глаза, поерзал на стуле и поболтал ногами, которые весь первый класс точно не будут доставать до пола. Густые сумерки уже давно заглядывали в замороженное окно. Через несколько минут станет совсем темно.
Уроки сделаны, но гулять не хочется. Холодно. Хочется в гости к другу Даниле – ему недавно папа купил железную дорогу. Не компьютерную игру, а настоящую железную дорогу, с паровозом, вагонами, станциями, деревьями, людьми. Федя, как первый раз такую красотищу увидел, хотел тут же напридумывать всяких поводов, чтобы мама купила ему такую же, но вспомнил, какая она приходит домой грустная в день зарплаты. В такие дни мама обычно плачет и говорит, что плохие времена должны пройти. Феде жаль ее, и он тоже плачет. Не мог же он после этого просить у мамы дорогую игрушку. В конце концов можно забежать в гости к Даниле. Он хороший друг, ему ничего не жаль для несчастного Феди.
Федя потянулся, чтобы выключить лампу, щелкнул выключателем. Стало темно. Федя несколько раз открыл и закрыл глаза и отметил, что никакой разницы нет – в обоих случаях ничего не видно, кроме кромешной тьмы. Затем он попытался слезть со стула, но вдруг испугался касаться пола. А что если по нему бегает еще одна крыса, подружка той, что они ловили вчера с мамой.
Вчера все было по-другому, ведь рядом была мама. Крыса попала в крысоловку, когда Федя с мамой были в гостях. Она сильно поранилась, но выбралась из смертельной хватки металлической проволоки под давлением пружины. Кровавый след то тянулся, то переставал, хотя отчетливо показывал, что крыса спряталась за холодильником. Федя заглянул за него и увидел какой-то шнурок, он хотел вытащить его, но мама вовремя одернула сына. Она отодвинула его за себя и что есть силы долбанула молотком по «шнурку». Раздался визг. Крыса метнулась в направлении открытой входной двери, которую не закрыли за собой мама и Федя. После чего мама отпустила молоток, он грохнулся о пол. Федя стоял и не двигался, а мама закрыла дверь и стала снимать с сына кофту и теплые штаны.
Сегодня Федя один. Поэтому и страшно. Говорят, что крысы прыгают на людей, а еще когда-то по телевизору показывали передачу про огроменных крыс, которые живут в метро. Хорошо, что в нашем городе нет метро.
Мальчик снова включил настольную лампу. Он смотрел только перед собой, боясь увидеть в темноте что-нибудь страшное. Захотелось разрыдаться и от этого умереть. Ему казалось не справедливым то, что у него нет железной дороги, что крыс и много чего другого неизвестного в мире нужно бояться, что он тут сидит в одиночестве, и никому нет до этого дела, что его отец наплевал на него и на мать и, как говорит мама, «сел на иглу по своей слабости». Федя тихонько заплакал, слезы текли по щекам, он слизывал их и догадывался, зачем человеческому организму нужна соль – чтобы делать солеными слезы.
Тут ему пришла в голову мысль. Он открыл тетрадь посередине и вырвал листок.
«ДаРАгой Божинька! – написал Федя. – Я САМЫй несЧАСныЙ человЕК на ЗеМЛЕ и мне нужна ТВоя ПОмощь. Без тебя Мне ни справится. Мне мОЖит тоже хоЧется жЕЛЕзную дорогу, но я не ПЛАЧУ. ОбИДна что МАМА пЛАчит».
На лист упала слеза, от чего бумага немного вспухла.
«Я ни ЗНаю как надо молится, пОЭТаму пиШу пиСЬмо. Мой ПАПА нас не Любит, он сидит в тЮРЬме. А он мой ПАПа и я его Люблю. ПаЖАЛуста СдЕЛай так, чтобы он снова стал хОРошим. У нас во ДВоре только я один без ПАПЫ. И ище сделАЙ так, чтобы МАМЕ на раБоте платили МНого денег, чтобы она не раСТраивалась по этому поводу. Я вырасту и ВСЕ оТдам».
Федя шмыгнул носом и продолжил.
«Я положу это пИсьмо в кормУШку, птиЦЫ поТОМ унесут письмо на ЮГ. Там тепло и там ты часто бЫваешь, ты забери письМо у птиц. Они Выглядят так. МАленькие, на ЖИвоте у их ЖОЛтое или зиленое и беЛАЯ палоска. КлюВ у их обычно маленьКий, клюют они жолтую кРупу круглую, а пьют я не знаю ЧТО. Ты спРОси у их письмо от Феди, они сами МОгут забыть.
Федя».
Он хотел добавить, что еще хочет солдатиков, но побоялся, что Бог может посчитать его слишком наглым мальчиком. Мол, ему и папу, и железную дорогу, и маме денег надо, а тут еще и солдатиков подавай.
Федя всхлипнул последний раз и успокоился. На душе стало полегче. Он положил руки на стол, а на них голову, и закрыл глаза. Вспомнилась фотография папы на какой-то дискотеке. Он стоял там с друзьями и смотрел странным взглядом, каким мама на Федю никогда не смотрела. А потом все стало темно, как при выключенной лампе.
Когда Федя проснулся, в комнате горел свет, на диване сидела мама и смотрела перед собой. Ее глаза были мокрые. Федя тут же вскочил, подбежал к маме и обнял ее. Как хорошо было чувствовать ее родной запах и быть от этого счастливым...

@09:00 | Комментарии (42)

У тебя есть задатки волшебницы: как только ты прикасаешься к моим волосам, у меня исчезают мысли. Я думал о слогане, теперь я чувствую себя воздушным шаром, в котором пусто. Но «пусто» не значит «ничего», а значит, что я готов заполняться тобой. И я делаю это. Меня заполняет запах твоей кожи, который я отделяю от запаха парфюма. Значит, ты все ближе. Ты целуешь меня в щеку, затем проводишь по ней рукой, стирая помаду. По телу пробегают мурашки. Я хватаю тебя за руку и целую ее.
Ты не спеша освобождаешь свою руку и садишься на плетеный стул. Сидишь напротив нога на ногу, берешь меню. Я стараюсь тянуться всем телом через стол, чтобы снова прикоснуться к тебе, но ты нарочно откидываешься назад и поднимаешь меню выше, закрывая им лицо: ты стесняешься, когда я наблюдаю, как шевелятся твои губы при чтении.
А на меню смотреть не интересно. Поэтому мой взгляд скользит на край стола, где виднеется твоя нога по щиколотку. Ты чуть качаешь ей. Ногой! Голой ногой! Во мне простреливает рекламная идея огромного уличного щита для одного гламурного туристического агентства. Я долго не мог придумать ее там, в нашем родном городе, до отпуска, до поездки сюда, на юг Франции. А здесь придумал в то мгновение, когда посмотрел на твою ногу. Я записываю ее на салфетке, затем несусь в интернет-кафе, где по «электронке» отправляю такой текст:
Пляжный песок. Крупно показывается чуть загорелая женская нога по щиколотку. Ее пальцы еще не отделились от песка, но пятка уже его не касается. То есть нога готова сделать шаг. На лодыжке висит золотой браслет, на нем кулон в виде сердец. В них инкрустированы драгоценные камни. На заднем фоне: море, садится солнце, пальма. Внизу слоган: Туристическое агентство «Компас путешественника». Там, где не ступала нога обычного жителя нашего города.
Я не могу жить без рекламы, она часть меня, как и любого современного землянина, но с той лишь разницей, что в отличие от других я ее создаю. И получаю за это хорошие деньги.
Я возвращаюсь к тебе. Ты сидишь и пьешь кофе, теребишь обручальное кольцо. Ты привыкла к моим выходкам, когда меня похищают идеи, но ты не привыкла к кольцу. Ты рада мне, ты рада моей новой идее, ты вообще жизнелюбивый человек. Мне с тобой интересно и молчать, и говорить в одинаковой степени.
Я опрокидываю в себя свою чашку кофе, и мы идем купаться. А на пляже народу уже набежало, что негде присесть. Но мы ведь приехали сюда не ради того, чтобы полежать. Мы приехали купаться. А давай разбежимся и сиганем с пирса в воду. Конечно, возьмемся за руки и вниз. Тебе не будет страшно, я буду держать тебя за руку. А пузырьки, они тоже соленые? Я так люблю тебя.
Но на самом-то деле ты сидишь рядом со мной в холодном автобусе. Я все придумал. Мы даже незнакомы. Ты выходишь на нужной тебе остановке. И мы вряд ли увидимся вновь в нашем миллионном городе. Нет, мне не грустно, я счастлив, что впервые в жизни влюбился с первого взгляда. Мне на несколько минут стало не так одиноко и даже теплее. Быть может, и тебе стало теплее, потому что ты улыбалась, когда выходила в мороз.

@13:50 | Комментарии (10)

Все. С курением все понятно. Оказывается, бросить курить легче, чем начать, несмотря ни на какой стаж курильщика. как многое в нашей жизни, дело в мозге, в сознании, где висят много штампов и страхов. нужно всего лишь понять, что курение - НИЧЕГО не дает. Курение - это пиар, давнишний и качественносделанныйпиар. человеку курить не хочется, ему это даже противно, противно любому курильщику.
Спасибо Виктору Пелевину и Аллену Карру. Благодаря им, я быстрее пришел к этому пониманию

@10:40 | Комментарии (15)

Николаич три года не был в отпуске, все трудился, зарабатывал авторитет среди начальства. А потом вдруг бац! и сам стал начальником. «Теперь можно и отдохнуть», - сказал он жене, с шумом выдыхая воздух и хлопая руками по солидному пузцу.
Надо заметить, Николаич – человек такой, знаете, прижимистый, если не сказать жадный. Хотя деньги в его карманах и банке лежали немаленькие, но тратить он их не любил. Поэтому путевку взял одну из самых дешевых, в Турцию. И чтобы она обошлась еще дешевле, Николаич прихватил с собой одного подчиненного.
И вот наш Николаич прилетает на берег турецкий, проходит таможенный контроль, забирает чемодан и двигается к автобусу. За ним семенит подчиненный. А в Турции, несмотря на осень, жара и воздух легкий. Вот как раз этот воздух и ударил Николаичу в голову. Точнее, сначала воздух, а потом коньяк. Пара глотков, и у Николаича улыбка до ушей, он обнимает подчиненного и с одобрением так и с душой хлопает его по щеке. Потом еще пЯток глотков – Николаич запевает песню. Ему кажется, что вся Турция вместе с коренным населением у его ног. Его воображение рисует разные картины. Например, он в белых брюках и ботинках проходит с тросточкой по побережью, все турки ему кланяются, хлопочут вокруг него, выпить предлагают, женщин там. А он чуть что ему не понравится, раз, и в морду кому-нибудь. Ну, авторитет же он заработал. Он начальник. Он имеет право двинуть кому-нибудь в морду. Тем более если перед ним какой-нибудь турок. Не русский же ведь, правда? Не являешься гражданином РФ, получи в морду, и вообще ползай тут на коленках.
Так вот Николаич замечтался, что не заметил как, осушив две бутылки коньяка, подъехал к отелю. Поднялся он и, качаясь, пошел к выходу. А впереди водитель. Николаичу он сразу не понравился. Посмотрел как-то не так, не с одобрением, что ли. Но Николаич сдержался. Но, если честнее, испугался габаритов водителя.
Николаич молча забрал чемодан и, поддерживаемый подчиненным, ступил на территорию отеля. А там, батюшки, бассейн с голубой водой, дети смеются, взрослые тоже, хотя и не смеются, но улыбаются. Счастливые!
Николаич как-то не ожидал такого подвоха. Еще пять минут назад он представлял себя едва не падишахом, вокруг него одного должно все крутиться. И даже отдыхающие соотечественники не должны быть такими счастливыми. Потому что у нас ведь как принято? Чтобы всем было грустно. Чтобы глаза были печальными, и постоянно хотелось рыдать.
Вот идет наш Николаич, а его аж потряхивает. В глазах круги вырисовываются. Правой рукой с силой чемодан сжимает, правой – пот со лба торопливо вытирает. Что же, думает, эти нехристи себе позволяют? Такая жара, вокруг столько народу дышат, кислород отбирают, а тут еще и чемодан сам неси. И подходит к нему в это время носильщик из отеля, говорит на ломанном русском: «Можьно?» и протягивает руки к чемодану. А Николаич видит, что носильщик, прямо скажем, не Чак Норрис и даже не Брюс Ли, и как двинет ему в морду. Носильщик падает. А тут бежит охранник. По габаритнее, чем носильщик, молодой человек. Николаич не на шутку трухнул. Чемодан бросил и давай стрекоча в отель. А перед самым входом лежит ковровая дорожка. Обычная. Красная. Вот о нее-то наш Николаич спотыкается и падает. Прямо перед самым входом. Видит наш герой, что деваться некуда, охранник уже близко, и начинает кричать: «Помогите! Братцы, он меня бьет! Русских убивают». Охранник смутился и остановился. А Николаич продолжает бабьим голосом орать и толстым пальцем в сторону охранника тыкать. А еще подползает к этому охраннику и все норовит ногой его пнуть…
Наверное, весь отель сбежался поглядеть на нашего Николаича. Турки смеются. Гости из Германии улыбаются. А русские смущенно опускают глаза…
Вечером Николаич врал подчиненному, что всему виной коньяк, болел, просил ужин в номер и жаловался на адаптацию.

@11:03 | Комментарии (1)

умерла быбушка, потом я заболел, на работе денех не дают... должна же закончиться эта полоса. главное, выздороветь до среды. да, господа, я женюсь ведь в среду.
только бы выздороветь...

@10:01 | Комментарии (11)